ДЖОКЕР
Vocant tnebrae ex domo
Poeta incognitus
Ordne dein Haar, Hydra
Uwe Kolbe
Первый круг
Ядаминапоен путь.
Горечьпорубежных судеб,
звериныекрики,
страшноенебо
передвзором, на слуху и в мозгах.
Берегареки заросли остролистом,
красныеручейки на черных лицах
переплелисьс серыми ручейками,
оспаизрыла поля,
лесапосекла трахома,
узлыдеревьев набухли и расплылись,
вскрывшиесяовраги полны
прошлогоднейлимфы и застарелой вражды.
Мои рукибезвольно повисли,
ибо янеловок и необоротист.
Чистсердцем, мыслью грешен на каждом шагу.
Глазамои блудливы,
брюхоогромно,
пахотвис.
Средигрязи кишок,
опорожняемыхпрямо на землю,
всесильноезолото
неудержимовлечет меня вниз.
Не одингод блуждал я в потемках,
подгрызаяжирные травы,
избегаякрысиных нор.
Нозолото зовет глубже.
Золото,выпавшее на мостовую,
каблучкамипо ней стучащее,
впомойных ямах
золото,золото, золото.
Манит кцентру земли,
расплавленнымядрам магмы.
Всегоделов-то -
подлетним дождем
припарковатьсвой джип
уподножья пышного дерева,
встретитького-нибудь,
сойти сним в тот кабачок,
подобностарым друзьям;
ностарых друзей больше нет,
равнокак и джипа;
мышинымгорошком затянут след.
Запахпопкорна под небом декабрьским,
снегобещающим.
Иногда ия правильно поступаю.
Иногда,свежевыбрит, коротко стрижен,
в чистыхджинсах и свитере,
я ловлюна себе внимательный женский взгляд
иотвечаю ему,
ибо оннаправлен на то,
что вомне, тем не менее, есть.
Да, авокруг творятся казни и унижения.
Ничегово мне нет,
могущегопротивостоять
ближнемуи дольнему злу.
Выхлопгаза на парадном стекле.
Чудится,будто ты,
внекогда гордой шубке,
страннонежна,
выходишько мне
(Знакомый ландшафт наготы.
Сосцынад уровнем моря.
Всегдаестественный, в следах
эрозии иотложениях магмы.
Вершиныстарых и новых холмов.
Границыразмыты...
(Опалароскошная ночь. Смолк звенящий персидский шепот.
Вуду,татту и табу - приметы нового времени.
Духморя, вызванный ньонга, заполз в наше тихое озеро.)
Синиеводы ночных городов,
солнце,желтое, как перчатки Салиты,
волосыСандрильоны на альпийских лугах,
крыльяфеи, скользящие по монитору компьютера) -
я же вовсем подобен ифриту,
заточенномуна дне морском Сулейманом, сыном Дауда,
обещавшемупервую тысячу лет
небесноецарство за освобождение,
во вторуютысячу приберегшему царство земное
иуготовавшему лютую смерть
избавителютретьего тысячелетия,
ибо самвошел во вкус сладости отчаяния
и жаждупоиметь конец от твоей руки.
Как ялюблю твои руки,
сука,блядь, идиотка!
Немеренодлинные пальцы твои
со шрамиками,оставшимися с того дня,
как тыпоскользнулась на своих каблуках,
намереннооставив меня - ты помнишь?
Я обожаюих на своем лице.
Последнийраз, отдаваясь мне, ты пахла кислой капустой,
но тыударила меня по лицу, и я сразу кончил.
Теперь,когда мне надобно кончить,
явспоминаю тебя и кончаю
как бы втвои объятья, любимая!
Лежуопавшим листом на твоем пути.
Лежу,ожидая - переверни меня.
Кончикомтуфли,
носкомботинка,
остриемзонта -
явопьюсь в металлический прут,
слизываяржавчину и паутину.
Вот моярубашка -
грязная,пропахшая потом.
Перевернименя и ты увидишь -
яджокер.
Переверни-
и тыуслышишь песни с той стороны.
1
Пустьисполнен свободы
Будеткаждый твой шаг.
Отошлинаши воды.
Отшумелив ушах
Нашипервые гимны...
Мыостались одни.
Ты себясохрани мне
И менясохрани.
2
Неторопись, а слова придут, как надежда на лучший жребий.
И явленостанет то, что было сокрытым.
Изрукава у подруги выскочит гребень
иповедет тебя по другим орбитам.
И тыотправишься, пахарь, в страну любовного пота,
Сладкихи горьких жатв, полуночного бреда,
Неутомимыхзвезд на осенних высотах,
Ветра,разрывающего небесные Среды.
3
Узкиеулочки пахнут клубникой.
Узкиелодочки потом и лаком.
Нежныечайки заходятся криком
Надпустырем, что по-прежнему лаком.
Дремлютсирени. За окнами Лиго
Бытьобещает то биту, то пьяну.
Иоступается шалая Рига
В медзабытья, как лягушка в сметану.
Узкиеулочки.
Узкиеюбочки.
Желтаяива
Дрожитсиротливо.
4
Уж незнаю, встретимся ли, но лошадь копытом бьет.
Я,конечно, восстану, как Феникс из той листвы.
Травыполускошены - наступит ли мой черед?
Детиполуброшены, и рыба гниет с головы.
Пусть яджокер, но карты все-таки в твоих руках.
Ничегохорошего ты не жди.
Символвечности прячется в облаках,
И над намимесяц идут дожди.
5
Здесьвысокой птицы полет продлен,
Здесьвысокий звон монастырских стен.
Вот тутрасстелен пахоты синий лен,
Вон тамвкраплен болот синеватый тлен.
Этистены видели столько лиц,
Чтосдавили время в своих корнях.
Ибагровый космос над ними повис,
Проворачиваясьна семи камнях.
Этот мирс пробоиной в голове,
Этиземли в жилах пустых дорог,
Неизвестнокем вознесенные вверх,
Исчезалив провалах и между строк.
И шумелкамыш в городской реке.
Отражаласьмаковки в ней елда.
Ивысокий сильный бог налегке
Выводилнас мимо и навсегда.
Прикуп
Трикарты в каждом прикупе лежат.
Триженщины над нами ворожат.
Триулицы нас под руки ведут
и трисудьбы на перекрестке ждут.
Когда сомною говорит звезда,
когдавладетель шлет меня сюда,
то я спешупо лезвию игры
к чужимногам сложить его дары.
К отцами детям, сопряженным мной,
креальности бессрочной и больной,
изтемных циклов, обращенных в сны,
или собратной стороны луны.
Моеискусство, вечный мой позор.
Крапленыхкарт бессовестный узор.
Твои лучи обожествляют мрак -
и я твойшут, твой джокер, твой дурак.
Второй круг
Стараялюбовь спит, новая еще не проснулась.
Поля заокнами уходят в светлую даль.
Городспит и поселок.
С каждымчасом яснеет дорога.
Позовитеже меня, черт возьми, кто-нибудь с собой.
Все насвете представляет промодулированную синусоиду.
С этим,я надеюсь, ты не возьмешься спорить.
Вот ислоны возвращаются к насиженным гнездам.
Чтопринесет мне удачу на этой земле?
Я, подобно листьям древес, отрастаю и падаю наземь.
Есть дорогав мой брошенный край.
Последнеесолнце, отпылав, упало на перекресток.
Последняялюбовь отошла в неземную высь.
Глаза снездешней улыбкой
двумялучами уперлись в купол,
свариваяв брызжущих искрах колокола и купель.
Жарвсплывает со дна раскаленной чаши.
МерещитсяГоспитальная улица,
светтвоих глаз поутру,
светТвоих глаз поутру.
Или ночные огни большого города
соединяютменя с тобой,
далекой,но достижимой.
Вижулицо твое
надбелым столом
подбелым шатром
вдольДвины
по-заГерцикой,
княжествомбезумного Владислава,
ранящее,как бег тока по проводам,
дразнящее,как ежегодные миграции журавлей,
саднящее,как запах спермы, переливающейся в сосуд из сосуда.
И япродолжаю жить
на фонеколеблющегося моря,
предаваятебя, как я лишь могу предавать,
предаваемтобой, как только ты можешь.
Мраченлес. Стоит под пасмурным небом.
Рекитекут и наполняют слова огнем и мечем.
Мой дарне язык, но мера ненависти и любви.
Взойдетсолнце, и ветер разгонит тучи.
Сосны,истекающие смолой - их власть.
Дороги,подобные языкам дракона - их сила.
Всепроходило не раз и опять пройдет.
Цветокпапоротника отцвел, пена осела в кружках.
Положимне на лоб три кубика льда,
смешайколу с баккарди,
пойди ипозвякай чем-нибудь в ванной,
выпейлак для ногтей
иуспокойся.
Соса-сола,говорила моя соседка.
Цоца-цола,говорит моя дочь.
Не языкмой дар.
Люблюбродить вдоль твоих очагов
губами,полными липкого сока,
медлявойти в тебя,
медляпринять их огонь.
Волшебнаясеть
несетнас в своих ячейках
сквозьмаслянистую воду
под днищамидрейфующих барж,
тащитволоком по каменным мостовым
подколеса джипов,
подстоны резины
и визгтормозов...
...опишимне радугу,
плывущую вослед дождю,
люд наплощади
вожидании вечернего чая и пива...
...расскажио покупке
вафельныхстаканчиков в универмаге,
некрасивыхмужчинах и некрасивых женщинах,
ихнемудреном счастье...
...мненечему вас научить.
Обрывкивоспоминаний,
скрипступеней,
магиядерева и тепла...
Твоибедра источают прохладу, жемчужную слизь.
Силасжатых ног приводит в движенье ветер.
Нехотя,исподволь восходит солнце,
чтобыпосле дубить, жарить, жечь.
Влажные биения сердца.
Сухой отчетливый ритм маятника.
Пульсморской волны в висках.
Безумныйпляс качелей над пропастью
(чернаящель в скале -
на днерека обтекает камни).
Плотнаязеленая пелена глубины
(когдавыныриваешь, сонм солнечных бликов).
Возьмименя, мое солнце,
здесь,среди воздуха и песка,
распнина своих лучах,
сбей впену, разотри меж ладоней,
сделайсвоим заусенцем, ногтем, ресницей,
размечипо просторам своим:
волком вовечье стадо, овцой в волчью стаю;
прахом кпраху, потоком к потоку, огнем к огню...
Дворникисметают листву с тротуара.
Наредкость быстро высыхает роса.
Векмоего отца прошел, век моих детей наступает.
Что зашаткий мосток перебросил Создатель
с одногоберега реки на другой!
Тропка,ведущая через него,
тонет вкамыше и осоке.
Волки иовцы, обнявшись, ждут на лугу.
Скрипкачелей под небом сентябрьским.
Взмахруки: симфония детства.
Нежностьполутемных окон сдирает до костей мое сердце.
Люди наЗемле, большие на большой,
маленькие- на малой.
Моидети,
счастьешута.
Вамивыткана паутина,
бахромчатыйзамок:
я иду поней, смешно задирая ноги,
абубенчики бзынкают в морозной мгле...
Детишута -
моенепосильное счастье.
Тыраспинаешь меня на дыбящейся земле,
прошиваялоскутное домино
алмазнымиклиньями,
заветаминенависти и любви.
Маленькиеострые шильца,
огнистыеязычки,
беспокоящиепрелую траву,
достигшиесамых глубин,
магическихруд и магнитных полей.
Что ж,возвратимся к истокам,
увидимчерные лики вод,
опустимсяна мглистое ложе.
И лишьна дне ручейков
естьруки любимых
исладкий слезный плач до утра.
Спаси исохрани нас, Господи.
Спаси исохрани нас, Господи.
Спасинас самих,
спасинаших отцов,
спасинаших детей.
Дай намсилу найти в нашей слабости
твердыйдом и опору.
Позвольсесть за стол и сказать:
“Я кладусвой сыр на свой хлеб
и пьюсвое молоко”.
Дай ещевремя.
Неотнимай все сразу.
Дай мнечас, и я верну Тебе день -
Деньславы, День гнева и прочей херни
и всегоостального.
Шелесттропок под небом сентябрьским.
Прятки слесом, что щурится на неяркое солнце.
Звеньяцепи, развешенной в березовом молодняке,
игры сключами,
цыплячьяшейка моего сына,
игры сдверьми,
буква “ł” моей дочери,
листья зацелованы ветром,
и таквот каждую осень:
хочетбратец кого-то взять в жены,
неведая, что девушка давно отдана другому,
да унего вообще-то без того ни кола, ни двора,
тольколишь ясеневая лодка,
и он,значит, плавает на ней туда-сюда,
а мать,гадая, льет серебро на ветер.
И жизнь,
фактумолчания,
фигуразавета,
равновесиемеж внешним и внутренним,
прахом,прижатым к сердцу,
исердцем, отданным праху,
гармониябылого и будущего,
сущего инесуществующего,
вечныйпас от нас Ему и обратно -
опятьхороша.
XII.97-I.99
нас много, но я один
холмами я обособился так
что стал континентом
пастухи не пасут на мне коз
рунане взыскуют пряхи
ни чума,ни вешки, ни огонька
я необитаем
к моим чреслам ластятся стаи морских коров
рептилии мне кладут на рамена яйца
и я ненавижу себя за невнятность даров
подкинутых Господом, этим старым данайцем
Идол мой
я твое никто
девочка с серными спичками
под Новый год
в час гермафродитов
когда над моим горизонтом всходит луна
и гулкие звезды дубасят пустошь, я вновь просыпаюсь
и снова бреду на скалистый брег самого себя
там я пою в терновнике
жить под синими потолками в присутствии двух светил
или побриться, надеть костюм и в сорочке
прыгать из окон четвертого этажа
на брусчатку
улица Элизабетес, улица Екаба
музыка Брамса, музыка Палавиччини
все это чтить
то есть, словно под парусом
плыть под ресницами
луками экзотических рек
над башнями незапамятных городов
подбирая расплющенных
униженных и оскорбленных
мой кумир
я сношусь с тобой через вязь времен
почтой когерентных лучей
на земле этой, - я доношу, - каждый унижен
на этой земле нет прямоходящих
и сердце полнится скорбью
IWK :ZY} PUY} WH}
(ani ohev otahmejad)
I
Мы пролетали над морем и белые груды
застили взор и слезы сыпались градом
Обнаруживали сиянье подземные руды
прозябавшие в безвестности где-то рядом
Я испытывал влюбленность в пространство полета
ибо оно кривилось такой несмелой
и неопытною тягой руки пилота
расчленявшей стратосферу кусочком мела
Я-то знал, что каждое слово позднее
вырастет до значенья петли и мора
чтобы рухнуть на мою короткую шею
как на мертвый Содом живая Гоморра
Некто сильный сухой и по всем приметам
вечный жег мосты топил последние гати
отменял в запале свои же вето
и сводил лицом к лицу несметные рати
Скомканным платком головой о камень
преющая земля кидалась сквозь жалюзь
и на сгибах его хрустальными солончаками
воды глаз твоих дивно преображались
II
от отеческого дыхания воздух стынет
когда я напиваюсь пьяным то сплю в пустыне
и меня мотор кибитки шайтана греет
посреди шакалов Господь поселил евреев
ну, а ты сейчас в дороге в сторону Свана
не грустишь о плахе, которая ждет Ивана
хотя он до встречи с тобой и евреем не был
не плясать тебе, Саломея, под этим небом
опадают груди к пупкам, к ремешкам браслеты
и сияют перстни на пальцах худых брюнетов
и, используя забористый здешний мат
я скажу тебе, родная: к ебени мат
все столы субботы в ошметках вина и тела
за которыми ты одна не пила, не ела
все потоки жирной манны в густыекущи
где огонь палящий и ласточкин хвост стригущий
ляг со мной: я равняюсь всем стойкам пабов
всем ножам грызущих пепел в пыли арабов
и дела мои король, облеченный свитой
золотым пером заносит в парчовый свиток
если в руки твои он падет, терпеливая чтица
мне настолько по фигу то, что со мной случится
что в кругу проказы, чум и конского сапа
я молюсь тебе, стоя лицом на запад
III
Дом стоит на песке. Его глухая стена
не желает видеть мира. Я вместе с ней.
Я гляжу на тебя сквозь прорезь короткого сна,
как глядят на свет сквозь узкую щель в стене.
Над пустыней моря и морем песка труба
перископа и лазерный луч-игла.
У тебя ледяные пальцы, одна губа,
серебром очерченное чело и нету глаз.
Как солдат, узнавший в маске лицо врага,
я прикован к цели двойными ушками скоб
и уже избрал последний ландшафт: снега,
оттеняющие пики твоих сосков.
Я верблюжья упряжь, удобная при ходьбе.
Я виток колючей проволоки; на нем
моя кровь, взывающая к тебе,
расцвела вибрирующим огнем.
Сухопутному разуму отдан приказ "люби".
Я люблю тебя так, что пучится на песке
извлеченное тело из самых своих глубин
и подвержено эрозии и тоске.
Так вокруг мелеет пустыня, и гибких рыб
ей уже не нежить - но только не мысли об
этом, но разврат коричневых глыб,
каменный и тяжелый, ей морщит лоб.
IV
мажь-ка на творог хлеб а жить-то все тяжелее
мой дневной горизонт мощен опять кирпичами
горе мне я ослеп бабочкой в замке Клее
я увидел женщину с твоими плечами
я должен стоять на коленях пред этой беззубой жизнью
за то что Бог меня терпит и холит в гнезде осином
что как на большой дороге рога выпускают слизни
так я распускаю руки над розой и апельсином
когда я купаюсь в море горючем от римской соли
маленький ашкенази посередине мира
я думаю что охотно продал бы свою волю
первому бедуину за 10 кусочков сыра
и если бы не прохлады осенней литые чашки
томленного винограда в застенках шука Кармеля
лизать твои выходные пальчики первоклашки
с запахом неизбывным розовой карамели
нет-нет да и впрямь утихнет тяжелое сердце бычье
и ревность в мангал на крыше не станет швырять поленья
и вымоет плач бесслезный из мозга долг и обычай
и я расслабляю мышцы и падаю на колени
V
Я приехал сюда из серой сырой страны,
на краю которой, смиряя медвежий рык,
выползает в дюны гребнем седой волны
белокурый город, зовущийся нами Riijg.
Этот город ревнив, как женщина, и любой
не сегодня-завтра падет его жертвой: мглы
голубые зубы выпьют твою любовь
и напустят в жилы желтый настой смолы.
Сквозь его хрящи я мякоть твою пронес,
но болею им, как сифилисом, и он
выжирает мне ночами глаза и нос
и тревожит щупальцами мой Сион.
В этом городе, даже если тебя убьют,
даже если меч Господен, как снег, - молчи.
Среди пьяных башен ты праведник, и твою
кетонет пасим бессмертия ткут ткачи.
VI
Геликоптер, облетая полоску змеиной кожи,
Не бросает пера Симурга взамен балласта.
Гениальный мэтр большой похоронной ложи
Закрывает двери своих коптилен: Баста!
Здесь, в краю разрозненных пятен моря,
Я услышал (скрыть ли?) плачущий голос,
Обращавшийся ко мне на языкетерриторий,
На которых произрастает овечий волос,
Конский хвост, черный хлеб и белая древесина:
Пара слов на языке янтаря, что пара
Бусинво имя Отца и Блудного сына,
Сдвоенныхслучайным щелчком-ударом.
"Слышишьли меня?" - Я слушаю, но не слышу.
"Напоименя!" - Я умираю от жажды.
Ялежу на обдуваемой плоско крыше,
Окунувшийсяв единственную тут реку дважды.
Пламенеетсрез огромной сахарной дыни.
Разрываяплоть - стоящую насмерть лаву,
Вбоевую грудь холодной чужой твердыни
Яврастаю во имя твое и славу.
Втвою честь в пустых кроватях не тужат ребе,
Втвою честь садистки-матери душат беби,
Милостьютвоей солдаты нижут умело
Нашампур штыка кошерное мясо тела.
Икогда их грумы в конюшнях ласкают крупы
Царственныхкобыл молодых кумиров,
Бронированныйгеликоптер развозит трупы
Отлюбви скончавшихся граждан мира.
VII
яумру конечно не так достойно
чтобына небе Отец - враг порока
уравнялменя с коровою дойной
илипервою сурою пророка
нониспосланы мне слово и дело
олягушечка о царская стола
чтослучится это чудо в пределах
твоегокалендаря и престола
мояпамять моя вещая память
млечныйпар моей мутнеющей спермы
изольетсяна тебя ручейками
наполняятвои римские термы
чтобыпосле над черствеющей глиной
твоегомногострадального лона
замерещиласькорней паутина
защетиниласьпобегами крона
обрастаямириадом соцветий
иистлевшее ничтожное семя
сможетвновь прибавить в форме и цвете
продлеваямое место и время
такстворожен был наследственный хаос
быливыправлены дом и дорога
вчас когда печальноокая Хаос
понеслаот незнакомого Бога
VII-IX.93
яписал о Повонзках
и я попал на Повонзки
посколькубыли закрыты
дешевые магазины
намнекуда было пойти
в тяжелое воскресенье
явидел чернильную кляксу
над могилой Тувима
и стебли змеиных астр
перед камнем Гомулки
спи, коммунист, а я
сну твоему порука
ухоженныйровный асфальт
розовый запах туи
шаги богатых людей
по коммунальной аллее
тонкие мундштуки
белый ворот рубахи
легкая лысина и
нимб над сутулой спиной
сиянье денег и славы
накоммунальных Повонзках
простая могила Тувима
но яне имел и цветка
бросить в изножье праха
тамбыло четыре белки
мы звали их: "Бася-бася!"
одна была рыжей и смелой
она подходила близко
но хлеб из рук не брала
_
щекимои в огне
лоб - в ледяном стекле
я еще мальчик. Мне
двадцать и девять лет
воблаке чистоты
ангел встал за спиной
а за стеною ты
(капитальной стеной)
мама,постель, уют
проповедь о тепле
гости тебе поют
песни военных лет
нашас тобой звезда
спрятана на груди
я еще мальчик. Да
власть моя впереди
A
Наконец-тослух, которым бредил, достиг меня.
Наконец морозный воздух достиг глубины огня.
Ачасы пошли, звезда зажглась, пал желтоватый снег
И серебряное лицо жгут на любой стене.
Икуда ни кинешь взор, монету - уже костер.
И дозором встали средь черни улиц виселица, костел.
Чемпобрезговали, словно гора Магометом, теперь настает само:
Ночь барахтается в окне, воет волк за холмом.
Наруке, которая держит весь мир, топорщатся пальцы вверх;
Щепотью - отростки, перстью - хвоинки вер.
Мыдавно не пригубливали белых румынских вин.
Я давно отрекся от выплатой красных долгов и вин.
Назаре ходят медленно, шепчут, в полдень - бегут, кричат.
Назарет-город: мед, елей, вино, сладкий кухонный чад.
Кмертвым бедрам земли ласкается небес голубой муслин.
В тишине сверчок слезает с шестка, пишет в Вену, в Иерусалим.
Странапокрыта порошей, ширина ее - пять локтей.
Я думаю о проросших зернах, сгибах локтей.
Япомышляю, пустынник, о твоих лишь ногах:
Ступнях, волосинках, щиколотках в египетских сапогах;
Онишах в порталах ребер, где эхом блуждает вздох.
О милостыне, рассыпанной по подвалам, ходок.
Вольнож сухой январской пыли выслушивать песнь стремян!
По дороге на кладбище пронесли еще одну горсть семян.
Надесяти скрипучих качелях раскачивается Двина.
На острие недели сойдемся ли, Адонаи?
B
Наднизкой крышей месяц пасет звезду.
За мышью тенью коршун скользит по льду.
А вглубине, где утром и днем темно,
тяжелый карп, вздыхая, идет на дно.
Всемирозданье, от рыбы и до звезды,
на темных окнах выросшие сады
игород, задохнувшийся в жарком сне,
покорны встрепенувшейся вышине.
Надроем покосившихся фонарей,
над рыхлыми сугробами у дверей
вночную даль без облика и без дна
меня несет поднявшаяся волна.
И я- пастух, идущий сквозь небосвод
к Тому, кто сам шагает по лону вод.
_
Почернели скамейки. Сидеть никому неохота.
Вот униженный город, хозяевам крепкий чужим.
Он пробит в пояснице стрелою, каляной от пота
(но еще разогнется) и крови. А мы побежим.
Потому что судьба наша, брат, не любовь и работа,
не беглец, не скиталец и даже не мать твою так.
Мы с тобою трава, и по нам отступает пехота,
а когда наступает, мы молча ложимся под танк.
Я пройду этим парком, душистым, как первая зелень,
Где туман под ногой, только запахи – ночь и февраль.
Только запахи: ночь, и покрасить еще не успели
В нашу лучшую краску собора ужасную сталь.
_
все чаще хочется отстреляться
с мелким клекотом, часто-часто
так, неожиданно, из-за угла
переваливаясь через бруствер
цепко схватывая землю гусеницей
приласкать на длину ствола
сочно, густо
знаем мы эти ласки...
_
Развиднелось. Дворы зацвели голубями.
На последние деньги зима
Напоила парным молоком с отрубями
Мертвецов и уснула сама.
Я уже не чужой в этом городе странном.
Только жаль, что январь налегке
Безымянным пришел и уйдет безымянным
В почерневшем от слез пиджаке.
_
На род людской упала тень костра.
Вождей забрáла, смерча колесница,
В дыму кровавом поступь; свист ядра,
Нужда и страх на помертвелых лицах:
Румянец Евы, злато, гон, игра.
Вечерня, солнце в тучах, спят дома.
Всё те же сны вину и хлебу снятся.
Внезапный вопль в оливах глушит тьма;
Там сходятся они, числом двенадцать,
И пальцем рану пробует Фома.
Georg Trakl
дниприходят ко мне как всегда чередою
дикойкошкой четверг а медведь середою
выплываетсуббота дельфином из ванной
ибессовестно роется в поисках манны
и внечистых трусах непристойно двуногий
ядрожащий комочек клетчатки и жира
трпещу вожиданье гостей на пороге
и смущеннеизбежностью странного мира
что какптица сейчас накренился в полете
выполняяманевр от разгона к паренью
и менязадевает своим опереньем
однотонно-расплывчати радужно-плотен
Трепет сердца.
Наколота на летней коже
Route 66.
Ты врываешься в огромный мир, детка,
сбросив мех и гнутые каблуки.
Движения рук в помятом воздухе,
диаграммы дыханий, легкий узор пустыни
смешиваются, как бы наслаиваясь
на ажурные конструкции вышек и кораблей.
Magic baby, детка.
«Обретение» – назовем этот миг
(пулемет горит в переносице:
Бог танцует на дугах бровей
(вы – мои дети, и Бог вас любит)),
потом вступают ударные –
ненадолго.
Потом вступают ударные –
так волшебно, как выигрышные жетоны
в автомате – но ненадолго.
Итак, почтовый рожок, колотушка сторожа,
запечный сверчок, заплечная сумка разносчика писем – пора!
Я бы вернулся к своим холмам,
но что-то мешает.
Я бы встал в строй братьев –
что-то держит.
Может быть, спины красоток,
может быть, ограждения летных полей,
может быть, запах земли перед ливнем.
Твой рыдающий голос, да.
«Ты вновь в гостях у меня, меланхолия,
О кротость одинокого сердца.
Расплавляется золото дня.
Покорно принимает страждущий боль,
Полнясь смехом и легким безумием.
Ступай! Начинает смеркаться.
Снова ночь и то, что смертно, плачет,
И остальное вторит ему.
Вздрагивая под осенними звездами,
Год от года все ниже клонится голова».
И вот, на исходе четвертого десятка
не с кем ни переспать, ни выпить.
Не в чем даже пойти на блядки
и просто лень выйти.
Ночь напролет Господь разрушает башню
(днем еще ничего, а вечером страшно).
Каждое утро начинаю с ощущения старости,
пронзительной синевы за окном и мысли о смерти,
и сладость боли сильней, чем предвкушение страсти,
чем повестка в конверте.
Цыганочка с выходом…
Мне снилось: на кругу одного из наземных маршрутов
встречаюсь сразу с двумя –
с той, о которой думал весь день,
и с той, о которой подумал вечером.
Неизбывный блочный пейзаж,
лыжные шапочки;
дрожа в бетонном бункере остановки,
жду обеих,
прячась от той
и от другой.
Мне снилось: я гнался за ней
по ночным проспектам.
Ее стоп-сигналы – хвостовые огни самолета, –
манили в небо над городом.
При съезде с моста она захлестнула
мертвой петлей трамвайные рельсы
и, встав поперек потока, рванула –
я, немного помешкав, за ней через две сплошные –
влево и вверх, где и потерял ее,
но не проснулся,
а долго рыскал в окрестных дворах.
Первая женщина, допустим, стала женой.
Потом другая – та самая, видимо:
сон, боль, память.
Третья убьет и сама же пойдет за мной;
жницей за своими снопами.
Зато на последнюю падает исключительно много лет
дрожаний в очередях, перевозок в плацкартных клизмах,
отсроченной смерти, серых холмов во мгле,
консервированной харизмы.
Дом на краю земли. К небу взмывающие
голоса. Люди давно ушли. Куда? Видишь
сам. В мертвенной пустоте Да
встанет в конце путей Та что Всегда.
Он невнятен, наш север. Эфирная маска над стойбищами городов,
их стойлами, а в стойлах – всё те же стойки:
белый бот «Малибу», синяя ладья«Кюрасао»,
«Красная» и «Черная»метки – удачи тебе, Билли Бонс – экран в заповедной глуши показывает Рекса и Алекса,вставших на стреме,
а на столичном экранесобачка лижет лицо умирающего Мозера; нерв Европы, ущемленный самосознанием, тупо ноет,
над стойлами городов – эфирная маска…
Звон сережек в ушах Кримхильды,
слеза –
и торжествующий Зигфрид спрыгивает на насыпь мола.
Барабаны зовут (вспомнить нечто далекое).
Дотянуться ногой до двери и на пол – в падучей биться.
Видимо, в старости достаточно не осязать.
Звон сережек в ушах, что знавали лишь клипсы.
Колыханье волн –
что колебания струн.
Каждой волне отвечает
щипок ногтя или удар подушечкой.
Пене и гребням –
гамма или аккорд.
Он все равно умрет:
один, вдали от нее,
что-то там сжимая в ладони
(наиболее вероятно, сосновую иглу
или чепчик вереска).
Хотелось бы узнать,
согревает ли перед смертью
рука любимой?
Твои губы, Герда, теплы, как дыхание пса.
Подол твоей шубки метет прибрежные страны.
И ты можешь сидеть на своих волосах –
странно…
(Странно,милая:)
кровьучителя на лапах совы;
плесневеет в портовых чанах.
Твои пряди, Герда, высветлены до синевы…
Странно.
Кровь из рук переходит в свет,
выбеливая змейки вен.
Пора вставать, поднимись, Мой Свет! –
за окнами Свей и Свен.
Глаза твои глубоки, остры;
в них дым течет вдоль дорог:
взгляни, внизу, в деревнях костры…
Амба, Господь, let’s rock!
И этот баннер над входом в ад: оставь…и так далее.
Ну вот, полагаю, нас уже повели.
«Я умру не сегодня», – поет Мадонна.
Не гнобь меня, Сущий, и не мани
зеленым долом;
брось на седой траве:
свободный поиск окончен,
катера на приколе.
Вьюга сгоняет моряков в заброшенный бар
к прокисшему пиву, паленой водке.
Пирс. Мол. Замерзшее море.
Впереди чернота.
И, может быть,
завтра…
«Ущелье: горн, горы и гномы.
Красным на снегу распласталась охота;
О, замшелый звериный взгляд.
Покой матери; в тени черной ели
Ждут объятий спящие руки,
Едва печально стылый месяц взойдет.
О, человек родился. В овраге ночью
Плещет голубой ключ;
Вздыхая, смотрится в него падший ангел
И немощь уходит из душных комнат.
Пара лун бродит по каменным векам старухи.
Вслушайся: крик младенца. Перстами мрака
Полночь трогает детские сны,
Снег просыпался из пурпурной тучи».
…Так за вечером вечер.
Движение за шторой – женщина
надевает сапог (треск молнии)
и сходит по лестнице,
садясь напротив него,
но ни один не в силах тронуть другого.
Он вез ее, истекающую
кровью, поминутно
оглядываясь, для тусвязь
меж не вполне умершими
и не слишком живыми.
Кто же, кроме нее,
ощутит столь остро
дождь, развилку дорог, тени дворников,
ласкающие колени? И вот
она сходит к нему по лестнице
за вечером
вечер.
Маленькая белая Мazda на виноградном склоне.
Маленькаябелая комната в правом крыле дворца.
Маленькая белая ручка, комкающая перчатку.
Маленькаябелая жизнь.
Большая черная смерть.
Лежа на кровати в гостиничном номере Северной Славы,
он вспоминал города, в которых не довелось побывать,
и видел залитые солнцем дороги Италии,
стоянки над пересохшими ручейками,
и сны с апельсиновой косточкой на языке.
По его лбу, как облако по песчаному небу, шел караван.
Солнца, больше солнца в эти стены!
Сухого, колючего солнца.
Умереть, купаясь в его лучах.
Солнце настигало его повсюду –
даже в сортире.
Солнце дорог,
солнце эпидермиса.
Но желтый цвет единственный возвращал его к жизни
по утрам, белые стены кидая в лимон,
скворча глазуньей.
И руки, множество рук,
оливковых, томных,
и бессмертная красота,
и простыни, смятые в кинолентах,
и кровь – много крови:
Ave Salvatore,
Небздеть! Бог рядом.
Крылья над черной трапезой, изможденное русло
(…когда жалко любви, дай справедливости!)
Ни лошадей на проселках, ни
перепончатой тени осенних лип.
Чужесть, я бы даже поправил – чужота,
разбившая выдох и выдох, глоток и глоток.
Лишь шварк металла о глиняную посуду.
Шаг, полушаг, еще шаг.
В руках у преследователеймаленькая обезьянка.
Изумрудные линзы, обращенныевспять, фиксируют в такт: не время.
Сейчас, по канонам жанра, нас всех убьют.
Убийцы под камзолами из шерсти мертвых енотов,
консьержки в ожерельях лобных долей колибри,
приказчики с перекушенными глотками –
прогибались доски,
когда мы плясали
пляску;
пляску крови повешенных,
пляску –
а ведь я не танцую.
И не пою.
Они спускались по веревочным лестницам,
как пауки по Распятью,
в черную смоляную воду,
где факелами горели звезды.
На том берегу розмариновый сад,
коричные джунгли,
мечта садовника-дауна,
ристалище грез…
Как мне переплыть эту реку?
И всё ниже трассы кочующих птиц,
всё сильнее паралитическое воздействие белого света…
Я входил в город –
Клинт Иствуд в жемчужном тюрбане с янтарными четками,
веселый, как Паулс или Эннио Морриконе,
щедрый, будто шейх с парочкою жменей
кишмиша и миражами башен над горизонтом.
«Вечером слышен писк летучих мышей.
Два жеребца тонут в зелени луга.
Шелестит красный клен.
Странника на пути ожидает подарок.
Прекрасны на вкус молодое вино и орехи.
Прекрасно: пить до изнеможения в сумеречном лесу.
Сквозь черные сучья звучит поминальный колокол.
На лоб оседает роса».
…Когда же не встанет, обнаружится:
завиток губ связывает нас по рукам и ногам, –
единственное лицо, почти некрасивое;
в полупрофиль, на фоне желтеющих стен.
Итак, в ярком свете солнца,
скорее, в бледном свете луны, вернее,
в мертвенном свете гаснущих фонарей
пальцы, мочка уха, ресницы,
всё в тени. В фокусе –
губы.
Слышен смех и поднимается ставень.
Птица расчерчивает крылом комнату и, вероятно, асфальт.
Так открывается день, текущий адрес
в обнаженном пространстве.
Наш счет обнулен, завтрак съеден,
приглажены волосы, одежда
брошена на пол.
Мы выходим, а ядовитый Юг
метит своим пометом
наши уши и руки.
Посмотрел в зеркало и удивился:
смешное жирное существо – великий русский поэт.
Так удивился, что не заплакал.
…казалсязнаком, оказался раком.
Тот вгорле ком до боли мне знаком.
Стыдись, что говоришь. Должно быть стыдно за слово и язык, за буквы
таких случайных форм. Но, словно память позорную приоткрывает мозг,
так родовая снова целует память голубя и корм пихает в клюв забытым
языком.
Упрощенность и облегченность исчерпан новыйзавет
условий существования раскрытыдевять завес
не позволяет надеяться на то, средь легких и мягкихлет
что в случае крайней нужды поражестоких чудес
наша отчаянная жертва вызовет пора потворствасудьбе
ответное благорасположениенебес, ночных свиданийс отцом
как-то: воскрешение плоти пустыхпоходов к тебе
и вечную жизнь. времяперед концом
И ежели некому станет рассказывать,
что такое твоя любовь,
ежели поймешь, что ты – не ветер, даже не пыль на ветру,
но грязь под ногами,
увидишь чистый свет,
лишь сдобренный, будто уксусом,
стаканом вина и каплею никотина –
танцуй!
Мой неоновый эквилибр на рельсах и проводах.
Никогда больше – сприступами ночных одиночеств,
с мыслями о тебе, возвращающимися
после первой же неудачи – тогда что угодно с тобой,
даже сосиску с кетчупом: лишь бы нерасставаться…
Голос – твой голос, мой голос, только голос,
один только голос (есть еще Ангел, но ангел спит).
Припоминаешь осенний вздрюк,
дым, коньки в январе.
Видишь, Бог в проходном дворе
мочится, не снимая брюк.
И когда Господь спросил меня, я ответил:
это пепел их сигарет,
это пар их дыханий за окнами,
это битва маленьких солдат, босс –
и она вечна.
Все хуже и хуже помню, как брали Константинополь,
хотя в слабеющую матрицу памяти намертво вписаны
невозможность жить бези бессмысленность примирений,
и чудо утреннего пришествия
(железная дверь, шум отъезжающего авто),
но любовь не воскреснет.
Моя жизнь в подземелье –
в разных местах, но преимущественно в подземелье –
лишь пена струящихся волос
рассекала мрак
один или два раза.
Вроде стрелки спидометра, что ли…
Моя жизнь впотьмах –
от одного алкогольного отравления до другого.
(Пачка пельменей решает всё.)
Из пугал юности – голод, любовь, война –
любовь в западне, а голод в засаде;
одна война метит город черным крылом.
Пил и до утра не вспоминал о войне.
Не человек я больше, или память подводит?
И не хочу я видеть всех этих женщин.
Можно перейти улицу и прижать руку к уснувшему лону.
Можно отправиться куда-нибудь в Иокогаму.
Можно слизывать водку с дощатого пола в баре.
Звезды!
Повернись к миру лицом и гляди на него.
Его ладони, его песни, его глаза.
Кончик ее сапога,
кончик ее сигареты.
Кончи и отвернись.
Или не отвернись.
Не мне истребить пейзаж, ковавшийся на века.
Пластиковая бутылка с остатками пива у насыпи,
руки страждущего вдоль рельсов,
комок червонца, щелчком переброшенный на запасные пути;
девушки целуют собственные ресницы,
свет и тени пересекают ребра аквариума,
солнечное волшебное лето ждет.
Вот зачем нам дается Восток –
остановиться, прервав наши танцы,
и грезить, как снег погребает
песчаник и розовый туф,
пока верблюды,
след в оплывающий след,
идут, не замечая подмены.
I.01-IX.04